Басист «Психеи» Андрей Оплетаев рассказал о пяти выдающихся петербуржцах

29.08.2017 12:11 2291
Басист группы «Психея» Андрей Оплетаев принял участие в рубрике НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ о пяти выдающихся жителях города на Неве и рассказал о полководце, музыканте, поэте, писателе и фотографе, жизнь которых неразрывно связана с Северной столицей.

Последним героем рубрики о пяти петербуржцах этим летом стал басист легендарной группы «Психея» Андрей Оплетаев. Помимо музыкальной деятельности в группе Андрей занимается фотографией и издательским делом. Он автор трилогии о творчестве и приключениях коллектива «Психея». Первая книга «Это становится опасным. Записки проезжего музыканта» рассказывает о гастролях группы, вторая – сборник психоделических рассказов «Куда едет ночь в автобусе», а третья – «История Рок-Группы. Когда боги дарят людям имена», название которой говорит само за себя. Поэтому рубрика НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ для Андрея стала настоящей «отдушиной»: музыкант поведал о пяти жителях города на Неве, которые повлияли на его мировоззрение. В его списке великий полководец, рок-звезда, самый странный петербургский поэт, ленинградский писатель третьей волны эмиграции и один из лучших фотографов ленинградского андеграунда.


АЛЕКСАНДР СУВОРОВ 

Пожалуй, первый мой большой кумир детства и юности, к тому же нисколько не утративший этих позиций и по сей день. Впрочем, это вполне в его стиле.

Я совсем не сторонник войны и её методов, но моё отношение к Суворову и не вполне про войну. Для меня в первую очередь это человек, который полностью сделал себя сам, часто даже вопреки обстоятельствам. Человек, чья судьба словно иллюстрация единственно верного смысла жизни: раскрытие потенциала своей личности и приумножение своих человеческих возможностей. Через это взаимодействие с миром, разговор с ним, но уже на равных. Путь к успеху – через должное отношение к делу. По этому же критерию он строил отношение к людям, не признавая за меру ни чинов, ни регалий, за что частенько бывал в опале у дворцового общества, которого, впрочем, и сам избегал как пустого и пошлого. Зато любили его простые солдаты, за честное и заботливое к ним отношение. 

Суворов менял мир. Не проживал жизнь, встроившись в подвернувшуюся модель, а именно улучшал реальность. Саморазвития ему не хватало, он менял окружающую действительность, потому что постоянно упирался в её несовершенство. Он не просто прошёл путь от караульного до генералиссимуса, он переписал военную доктрину, а под своим руководством всегда имел необычайно эффективные войска. Не проиграл ни одного сражения, причём не только на поле боя: внутри армии он победил разгильдяйство, бюрократию, воровство – наладил дисциплину и хозяйственную часть; в занимаемых городах он избавлялся от эпидемий; в конце концов своими действиями стёр границы между главнокомандующим и простым солдатом, возможно впервые явив армию не в виде машины для убийства своих и чужих, а живой одухотворенный организм. И в этом организме для него не было незначительных мелочей, он ко всему относился всерьёз и во всём без исключения был разборчив.

Единственное, что он так и не смог победить – дворцовые интриги и заговоры. Тут он не был специалистом: подлость, лицемерие, лизоблюдство, жадность – все эти «добродетели» презирал и пользоваться ими не умел.

Его биография даже в сухом документальном виде даст фору многим приключенческим романам: рисунок судьбы и масштаб личности непостижимые. Вряд ли можно искренне желать в полной мере ему соответствовать, но часто, когда что-то идёт наперекосяк, я сверяюсь с Суворовым, как неким шаблоном: а всё ли я сделал для того, чтобы получить именно то, что хотел? Действительно ли я старался, или может я просто болтун и лентяй, а как следует занимался только сочинением отговорок?


ВИКТОР ЦОЙ 

Сначала решил заменить его на Михаила Борзыкина, но потом подумал: кого я хочу обмануть? Борзыкин, конечно, в своё время сильно потеснил в моём рейтинге вообще весь Ленинградский рок-клуб, но главной психологической травмой отрочества всё-таки был Цой. И гитара потом из-за него, и вино-сигареты. С Цоем хорошо юность летела, просто замечательно, в нём было всё, что нужно в этот период: дворовая романтика, экранный героизм; даже в чём-то разъяснительно-воспитательная функция.

Что бы ни говорили, а Цой – это такой «простой прыжок в глубину»: в раннем творчестве он о безделье пел так, будто это его религия; потом о любви, как никто другой – ну мощнейшие же песни; а когда про смерть пошло, там вообще туши свет. И всё простыми словами. Он любые обыденные вещи делал потрясающими (не от слова «вау!», а от слова «потрясение»). Да и музыку они делали круто. В период подростковых колебаний что ещё нужно? Хорошее музло и вовремя сказанные правильные слова, а то все эти юношеские метания, сложно с ними в одиночку. Кто-то должен сказать: всё в порядке, парень, ты хоть и по-своему, но прав. Мне это Цой сказал. Да так сказал, что я до сих пор не могу ощутить себя старше него.


ДАНИИЛ ХАРМС 

Опять поступь сумасшествия, шагающая из детства. По-моему, уже в детском саду нам читали «цыплёнок на утёнке, цыплёнок на утёнке, цыплёнок на утёнке и курица на утке», это беспощадно завораживающее вербальное техно. Потом что-то из школьной программы, хотя могу ошибаться, самостоятельно я в то время читал гораздо больше. И дальше, всю жизнь: попадается в руки Хармс – берёшь и читаешь с любого места. То есть – вообще никогда не упускаешь эту возможность. И я не вспомню ни одного другого писателя с подобной притягательностью, я бы даже сказал – обязательностью. Он как сериал, закончившийся на интересном месте, всегда съедает любопытство – что там ещё? И я даже не хочу углубляться в его историческое значение, культурное влияние – в случае с ним мозг сломаешь в этих разборках. Тем более что совершенно точно и повлиял, и след оставил. Петербург в хорошем смысле – город сумасшедших. Вот вам и достойный почётный гражданин.

СЕРГЕЙ ДОВЛАТОВ 

Ещё один «наше всё» наряду с тем же Цоем. И такой же спорный – одним он кумир и авторитет, другим – алкаш-неудачник, шарлатан от литературы и чуть ли не вор и конъюктурщик. В дни недавнего юбилея можно было много полярных мнений почитать и послушать.

По мне же – серьёзный специалист по применению простой формы для сложных содержаний. Тонко чувствующий материал жизни и понятно это ощущение раскрывающий. Классный стилист. Внимание к слову и чистоте языка – учиться и учиться. 

Довлатова всегда приятно читать. Гарантированное погружение в эмоциональную палитру: смешно – в голос, страшно – по-настоящему, стыдно – до жара в груди. А если выпить захочется при прочтении – ничем не перебьёшь. И всё-всё понятно. На него я сознательно ориентируюсь в своём творчестве: хочется уметь так же не мудрить и не лукавить в формах, быть понятным, какую бы сложную мысль ни нёс читателю. Но при этом не скатываться в балаган. Держать высокую внутреннюю планку, но не улетать в эстетско-интеллектуальные небеса. Мой Довлатов – он вот такой. Грустный пьяница, весёлый гений. Друг и учитель на книжной полке.


БОРИС СМЕЛОВ

Вот кто действительный «певец Ленинграда/Петербурга» в этом списке. В отличие от остальных фигурантов, его деятельность во многом была завязана именно на город, на его архитектуру и человека в ней. Фотографии Смелова – это наш «Внутренний Петербург». Где-то в глубине души мы знаем, что он именно такой, но удаётся ли нам увидеть его таким же в жизни? Мы скорее только склонны чувствовать его таким, с подачи искусства, с охотой романтизирующего Петербург, но это лишь колыхания эмоций, нестатичные абстрактные образы в сознании. А когда вдруг видишь всё это на снимках Смелова, сразу колотится «питерское сердце» в груди: вот оно! И этих снимков никогда не забываешь: увидишь второй раз спустя годы и точно вспомнишь изображение и прилагаемые к нему ощущения. 

Автопортрет со львом. 1995 год.

Не то чтобы он единственный такой, но, на мой взгляд, ему даже подражать невозможно, будто бы на каком-то метафизическом уровне стоит запрет на повторение. Если же мне когда-нибудь случайно удастся снять нечто подобное, я сочту это всего лишь божественным вмешательством. А он был волшебным мастером.


ИТОГ

Для меня переезд в Петербург был не просто сменой географического положения, это было прыжком в Кроличью Нору, где все эти невероятные существа – вот они, собственной персоной или на мемориальных досках. Вот их дома, вот их улицы, вот все эти места и названия. Сказочный город, сказочный. Для этого мало красивого архитектурного ансамбля, нужен дух, который такие люди и создают. Дух, конечно, штука не такая доказуемая, как дом из камня, но зато и неопровержимая.

Материал подготовила Надежда Дроздова

Материалы по теме: