Кирилл Рейн рассказал о пяти выдающихся петербуржцах

24.10.2017 11:28 1571
В новом выпуске герой рубрики вспомнил о Набокове, Бродском, Довлатове и других талантливых петербуржцах, чьи имена навсегда связаны с Северной столицей.

Сегодня, 24 октября во Всемирный день информации о развитии мы рады презентовать новый выпуск рубрики «Пять петербуржцев». Гостем рубрики стал человек, без которого сложно представить культурную и андеграундную жизнь Северной столицы – это Кирилл Рейн (Музей искусства Санкт-Петербурга XX-XXI века, Фестиваль Анимации «МУЛЬТИВИДЕНИЕ», клуб FISH FABRIQUE NOUVELLE, «Фонтанка.ру»). В юбилейном XX выпуске мы вспомним людей, навсегда вписанных в историю XX века.


Перед трудным выбором поставила меня редакция НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ, попросив написать о пяти выдающихся петербуржцах, которые повлияли на мою жизнь. Я так призадумался, что даже выпил для фонтанирования мысли. Трудно выбрать. Настоящие, по определению интеллигентные (ведь больше половины из них и это по самым скромным подсчётам советское государство или расстреляло, или сгноило в лагерях, или выслало куда подальше) петербуржцы, памятуя об этом, никогда ведь не высовываются, живя по лихачёвскому принципу: «Главное в жизни – спрятаться». Поэтому каждая встреча с ними – судьбоносна.

Где-то видел, что оказывается и слово интеллигенция – российского происхождения, и по Далю означает «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей». Мне в детстве и отрочестве с этим очень повезло. Позже стало гораздо хуже. Сейчас – невыносимо вообще. Хотя и не без просветов. Например, маленький, я некоторое время учился игре на фортепиано в музыкальной школе № 12, расположенной неподалёку от Смольного собора – сначала в нынешнем здании британского консульства, а потом в «Кикиных палатах» у чудеснейшего Игоря Ефимовича Рогалева, педагога настолько от Бога, что даже сейчас, спустя 40 лет могу что-то там спьяну изобразить. То есть, настолько был силён свет музыки, вложенной им в своих зачастую нерадивых учеников, что многие сияют до сих пор. Андрей Пирог не даст соврать, да ведь?

Довольно сильное влияние в детстве оказала на меня удивительнейшая семья драматурга Александра Кургатникова и переводчицы Александры Коос. Они жили тоже на Тульской, и я, сбегая от шумных домашних вечеринок, устраиваемых ещё тогда весёлой мамой, часто просиживал вечера, обсуждая необходимую к прочтению литературу и тонкости испанской поэзии. Никогда не забыть мне, например, прекраснодушного Народного артиста РСФСР и человека с большой буквы Николая Мартона, который председательствуя в профсоюзе Александринского театра, спас малолетнего идиота от неминуемого увольнения за нетрезвый выход на сцену в массовке спектакля «Вожди»: там про революцию, а я в «аляске» с торчащими из неё бутылками ищу друга Алана… Вот именно такие люди и составляют тихий, невидимый свет и магическое притяжение этого мерзотной совершенно погоды Петербурга, такие тихие болотные светлячки, знающие при этом не понаслышке высоту полёта гордой балтийской чайки (ныне – «албинский баклан»). И их есть у меня! Простите, кого забыл.

Теперь перейдём к выдающимся. Я долго думал, и основные мои маяки, помните? – «у поэтов нет карьеры, у них есть судьба», вот судьбоносные именно маяки сейчас выглядят, наверное, так:

ВЛАДИМИР НАБОКОВ 

«Колыбель качается над бездной. Заглушая шёпот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь – только щель слабого света между двумя идеально чёрными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, к которой летим со скоростью четырёх тысяч пятисот ударов сердца в час».

Набокова нужно начинать с «Других берегов». В Набокове собралось всё то, к чему я испытываю дикую зависть и невероятное, непонятное мне  влечение, тяготение и родственность. Врожденный аристократизм, благородство манер, образование, тяжелейшая потеря Родины и всё, что с ней тебя связывало, и при этом полёт мысли, слова, замысла и их воплощения такой невероятной высоты, что бабочки в набоковской энтомологической коллекции уже давно бы пересохли от нехватки кислорода.  

ИОСИФ БРОДСКИЙ 

«Потому что в этом городе убогом, где отправят нас на похороны века, кроме страха перед Дьяволом и Богом, существует что-то выше человека».

Открыв для себя Бродского с его невероятным достижением неведомыми путями какой-то поэтической метафизики, я даже стал сам писать стихи (нет, не просите, стесняюсь). И опять, в этой истории (или опять же судьбе?) государство проявило себя во всей своей невозможной погани – позорный «тунеядский» суд, выдавливание из страны (хотя не исключаю, что Иосиф Александрович вызывающе сам к этому напрашивался, демонстративно щеголяя джинсами Wrangler), но вот, что его, несмотря на просьбы самого высокого уровня, вплоть до вмешательства американского конгресса и президента, не пустили домой похоронить ни мать, ни отца – это им простить решительно невозможно. Ну и конечно: «Выпить утром чашку кофе и не закурить?! Тогда и просыпаться незачем!» – до сих пор руководствующий для меня принцип.

АЛЕКСЕЙ ГЕРМАН (СТАРШИЙ) 

«В моём фильме «Трудно быть богом» есть одна фраза, которая должна вбиться в голову каждому человеку: там, где торжествует серость, к власти приходят чёрные».

Не кино даже, а беспощадная живопись. Послевкусие «Хрусталёв, машину!» до сих пор преследует меня в ночных кошмарах, а ведь мы именно так и живём. И «Трудно быть богом» – никто и никогда больше не снимет такой дикой, но как собственное отражение в зеркале пронзительности, протыкающей тебя насквозь и навсегда. Никогда никому не кланяться, делать всегда только то, что ты хочешь и что считаешь настоящим любой ценой, пусть и путём нелёгких потерь. А потом блестяще, со смехом об этом рассказывать. Потому, что время всё равно покажет, что прав был именно ты. 

СЕРГЕЙ ДОВЛАТОВ 

«Когда-то я довольно много пил. И, соответственно, болтался где попало. Из-за этого многие думали, что я общительный. Хотя стоило мне протрезветь – и общительности как не бывало».

Когда читаешь Довлатова, появляется стойкое ощущение, что живёшь правильно. Такое осмысленное профессиональное раздолбайство. Он вошёл в меня сразу и бесповоротно. И не выходит до сих пор. Даже любимой книги не назвать – весь четырёхтомник точно, как минимум. И странным образом дата его смерти совпала с моим днём рождения. Поэтому, видимо, на нём я выпиваю за двоих. 

БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ 

«Сказали добрые люди, что нам грех жить на воле, наш путь – терпеть и страдать и лечь костьми в чистом поле. Собачий Вальс звучит по всем направлениям, дыши – не дыши, собачий вальс – болезнь души».

Выросший на «Радио Африке», в какой-то момент я совсем перестал слушать «Аквариум», полагая это заумной скучнющей мутотенью. Но в 2006-м, случайно послушав «Беспечного Русского Бродягу», впечатлился настолько, что даже отправился по работе брать у БГ интервью на «Пушкинскую, 10». И спросил Бориса Борисовича, отчего такие метаморфозы и странности?

«Ну, во-первых, если бы не было странностей, лавочку нужно было бы закрывать, – ответствовал мэтр. – Прежде всего, потому, что удручающее однообразие происходящего вокруг достаточно для того, чтобы вообще перестать жить... У нас были разные альбомы, все они были рассчитаны на разное восприятие... Одно прошло мимо, другое, а это встало точно».

И тут все точно встало на свои места. Потому, что сияние от него исходит до сих пор. А сколько неясной мудрости?

Материал подготовила Надежда Дроздова

Материалы по теме: