Писатель Лев Данилкин об эксцентричной деятельности, гражданской войне и о том, что определяет судьбу

13.12.2018 19:47 3720
«Неслучайно, что именно обладатель «русского характера» оказался первым покорителем космоса». Лев Данилкин ответил на вопросы корреспондента НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ.

Имя Льва Данилкина гремело весь 2017 год. Самый известный литературный критик новой России выпустил книгу «Ленин: Пантократор солнечных пылинок» в год столетия Октябрьской революции. Произведение завоевало литературную премию «Большая книга», а сам Лев Александрович стал главным экспертом по вопросам революции и Владимира Ильича.

Корреспондент НЕВСКИХ НОВОСТЕЙ встретилась с Львом Данилкиным и задала ему вопросы о русском характере, царском времени и интернете.


Существует ли русский характер и каковы его основные черты?

Тут давайте я сделаю вид, что не держу в голове определение «нация – это воображаемое сообщество, как правило, оформившееся довольно недавно – и продолжающееся формироваться прямо сейчас, при помощи высокой и поп-культуры». Мне кажется, что национальные характеры – условно реальные, «природные» - производные от географии. Я верю в теорию Джареда Даймонда о том, что география, по большому счёту, определяет судьбу. Соответственно, психотип, сформированный гигантским равнинным пространством, с довольно однообразным ландшафтом, по краям обрамлённым водой и горами, некомфортным климатом, сформировала тип характеров. И в этом плане совершенно неслучайно, что именно обладатель «русского характера» оказался первым покорителем космоса. В этом смысле космос – это такая же география по типу. Но и не только характеры сформировала география, ещё и тип общества и тип государства, который сложился, склонный к гораздо более интенсивной форсированной роли в жизни своих граждан, к подавлению их прав. Это не имеет ничего общего с расистским истолкованием, что есть нации, менее склонные ценить свободу, – это все чушь. Речь только о географии, ландшафте и климате – и в этом смысле под эту географию подходит и татарский, и русский, и еврейский, какой угодно произведённый на этом пространстве характер или психотип.

Лев Данилкин.

Какой писатель или поэт лучше всего изобразил в своём творчестве русский характер?

Шолоховская «Судьба человека» и её персонаж – так я себе представляю русский характер. Ещё валентин-распутинские персонажи — необязательно, кстати, старухи его, какая-нибудь Ио из «Рудольфио» – тоже. Распутин великий писатель. В последние 200 лет Россия – это невероятно литературно-центричная страна. И хотя головой я, опять же, понимаю, что это фантомная конструкция, во мне есть этот скепсис, но все равно, она на меня действует, я правда верю, что литература – это лучший способ выявления правды, которая недоступна другими способами. В этом смысле писатели, да, знают про русский характер то, что не знают все остальные. Платонов, Шолохов, Маканин, Захар Прилепин, Алексей Иванов, Леонид Юзефович. Но, по правде сказать, прямо сейчас мне любопытнее соображения историков, социологов и географов, чем собственно литераторов.

 

Вам близки идеи геополитики и евразийства Александра Дугина?

Дугин, насколько я понимаю, одержим государством, сакральностью власти, для него государство обладает мистическим магнетизмом таким. В этом смысле – нет, я абсолютная противоположность. Я не считаю «концом истории» создание максимально сильного государства. Мне в этом смысле ближе ленинский подход. Ленина иногда ошибочно считают помешанным на государстве, тотальном контроле, хотя это всё ерунда. На самом деле, когда он приехал в апреле 1917 года в Россию из эмиграции, у него в голове было не построение ГУЛАГа, а построение общества, в котором государства не будет, потому что государство для него и для Маркса – это машина насилия. Но иногда возникают исторические обстоятельства, когда создание и лояльность этой машине могут быть целесообразны, в момент войн и кризисов: во время Гражданской войны Ленину самому пришлось выстраивать государственно-репрессивный аппарат и обеспечивать инструменты диктатуры. Но он знал, что государство – не цель, что оно нужно в конкретный исторический период, что люди не обречены на то, чтобы вечно жить внутри этой машины насилия, которая обеспечивает гегемонию одних классов над другими. Это всё сейчас смешно звучит, никто к этому всерьёз не прислушивается, но...

 

Почему это может смешно звучать?

Потому что, вы знаете, слово «капитализм» теперь просто заменяют словом «экономика» – якобы это одно и то же, и все привыкли. И слово «пролетариат» сейчас употреблять не принято – как будто его нет. Но он есть, все люди, которые зависят от выплаты зарплаты кем-то ещё и не могут сами обеспечить себе будущее, – пролетариат. Суть не меняется.

 

Что для Вас важнее – государство или индивидуальность?

Я в психическом плане замкнут на самом себе. Государство – структура общественная, стандартизирующая людей, гуртующая, их, так эта машина устроена, ей нужно собирать налоги и гарантировать исполнение воинской повинности, обеспечивать хорошую демографию, вот это главные функции. Мне любопытно, как эта машина работает в конкретных обстоятельствах, почему она сейчас такая, как так сложилось. Но это не любовь, это просто холодный интерес. Государство – это тоже род социальной сети, по сути. И тому, и другим нужно, чтобы вы вошли в управляемый коллектив и действовали эффективно в интересах кого-то ещё. Социальные сети – это способ глобальной коллективизации. Людьми удобно управлять, когда они организованы — в колхозы, там, или группы в соцсетях – по сути это одно и то же, потому что это способ манипулировать и собирать налоги с людей: вы видите и знаете о них всё, вы, таким образом, контролируете их.

Лев Данилкин.

Не заставляя ничего выдавать при этом, ведь люди добровольно выкладывают информацию в Сеть.

Люди тоже добровольно шли в колхозы. Некоторые добровольно переходили со своего языка в Индии на английский, чтобы приобщиться к большой социальной сети, к большому миру, к «цивилизации». В результате они оказывались налогоплательщиками, обеспечивающими кого-то ещё.

В моём случае это, естественно, не столько рациональный анархизм, сколько, наверно, просто особенность психики, ну и профессии. Писать книжки – это долгая одинокая работа, не шибко весёлая. Сидишь в одиночестве, придумываешь неделями, месяцами, годами, все окружающие смотрят на тебя с ужасом, могут воспринимать тебя как полупридурка. Эксцентричная довольно деятельность…

 

В момент написания книги о Ленине Вам хотелось оказаться в той эпохе? Было ли ощущение причастности к тому времени, или Вы смотрели на историю издалека?

Конечно, если бы сейчас открылась дверь в стене, и там был ход в 1893 год, то, конечно, я бы залез в него. Даже если бы я не был писателем – кто откажется от того, чтобы залезть в машину времени?

В идеале биографу нужно быть дистанцированным от персонажей книг абсолютно, но на практике – все сложнее, и это тоже для писателя может стать сюжетом. Объект наблюдения влияет на наблюдателя, и тем более, когда ты пишешь биографию, такой жанр, который подразумевает взаимодействие, химию отношений некую, даже с живым человеком. Когда художники пишут портрет, у них устанавливается глазной контакт, и когда это происходит долго, сеансы позирования – конечно, художник и модель влияют друг на друга и на результат. У меня в книге про Ленина совсем не виден автор, но там есть рассказчик, автор и рассказчик в моей книге – это два разных человека. Я придумал себе рассказчика, которого зовут так же, как меня – но он более подвержен воздействию своего героя. Он находится под влиянием объекта, и он меняется, и это второй сюжет этой книги. Она не только про Ленина, а про то, как Ленин меняет рассказчика, его голову, его жизнь. Этим, собственно, мой текст отличается и от исторических книг, и от классических биографий.

«Ленин: Пантократор солнечных пылинок».

Кто творит историю в России? И какова роль личности в истории?

Конечно, в нормальном состоянии форматированием и формированием истории занимаются элиты. Но в моменты кризисов – и в России в тоже, как мы знаем из нашей истории, историю начинает творить народ. Тогда наступают интересные времена, плохо предсказуемые. Личности – конечно, велика, но Сталин и Гитлер – классические примеры того, как странные характеры могут сильно корректировать «нормальное» течение дел. Это не значит, что Сталин и Гитлер – одно и то же для меня, но для ответа на вопрос о роли личности они хорошие примеры.

 

Однажды режиссёр Юрий Быков в одном из интервью сказал, что в последнее время наша цивилизация движется в сторону индивидуализма, но как мне кажется, скорее потребленческого и эгоистичного. Вы согласны?

Всё-таки рассуждения о том, куда движется цивилизация, я бы делегировал фигурам покрупнее – Махатме Ганди или, там, Чингизу Айтматову или Эдуарду Вениаминовичу Лимонову. Не потому даже, что они знают что-то такое о будущем, чего другие не знают, – просто калибр личности таков, что они не выглядят идиотами, когда выступают с заявлениями насчёт того, куда катится мир. Я могу строить суждения просто на основании каких-то известных мне – и легко наблюдаемых – тенденций. Человеку свойственно кооперироваться и организовываться. На какой платформе – зависит от обстоятельств. Это может быть, условно, «государственная» сила, которая унифицирует индивидов, извлекает прибыль из их одинаковости; а может быть, другая модель, которая ценит разнообразие, не просто ценит, а умеет конвертировать его в прибыль. В целом я склонен верить в соображения Ленина о том, что прогресс есть, и благодаря культуре люди научатся договариваться друг с другом напрямую, не прибегая к посредничеству государства как машины насилия, – как вот мы с вами сейчас разговариваем.

 

В общественном пространстве, в социальных сетях иногда всплывают идеи о том, что Россию было бы неплохо разделить на отдельные республики и области.

У нас же есть травматичный опыт 90-х годов, когда Россия неформально, но, по сути, представляла собой распавшийся конгломерат полукняжеств, когда в каких-то республиках общая Конституция противоречила локальным законам. Выясняется, что в тот момент, когда некоторые территории обособляются, там к власти приходят элиты, которые живут насилием, сильные подавляют слабых, бьют их, отвратительно. Поэтому возникает инстинкт объединения, люди, оказавшиеся без защиты, понимают, что в большом государстве слабые могут быть лучше защищены, чем в отдельном малом. И начинается обратный центростремительный ход, качели истории движутся в другую сторону. Сейчас это центростремительное движение находится, по-видимому, на пике. Но и это – не конец истории, так, как сейчас, не будет продолжаться вечность. В 2018 году кажется немыслимым говорить о том, что отделится Сибирь и Чукотка. Но если вдруг сегодня вечером начнётся война с инопланетянами, и Россия будет атакована гигантскими космическими треножниками, то и такой сценарий возможен. Кто мог знать в 1913 году, что на территории России в 1919 году будут хозяйничать англичане, японцы, чехи, американцы и так далее? Невозможно было представить, что половина России будет оккупирована немецкими армиями. Если что-то нам кажется сейчас невозможным, это не значит, что это никогда не сможет произойти.

 

Сто лет прошло со дня расстрела царской семьи. Как Вы оцениваете это историческое событие?

Я знаю, что это было одним из миллиона событий Гражданской войны. Гражданская война была, по сути, частью Первой Мировой войны, в которую, среди прочего, затянула Россию семья Романовых. И если жестоко абстрагироваться от того, что расстреляли живых людей и детей, то можно вменить им вину за то, что они втянули страну в кошмарную войну. То есть мне страшно жаль их – так же, как жаль, не знаю, утопленных тем же летом в Ярославле на барже большевиков или сваренных живьём через год на Украине в котлах людей – там варили такой «коммунистический суп». Это не просто расстрел людей в подвале был, там посреди площади ставили котёл, в нём заживо варились люди, а их родственников заставляли есть это – вот что такое гражданская война. Поэтому эпизод, связанный с Романовыми, – это один из эпизодов чудовищной войны, продлившейся пять лет.

 

Вы считаете, что это событие не стоит того внимания, которое ему оказывают, особенно сейчас?

Я думаю, что очень сильный игрок на поле представления об истории России, особенно коммунистического периода, – это церковь, для которой 70 лет Советской власти гораздо травматичнее, чем для всего остального общества. Для церкви очень важно объявить советский период колоссальной исторической ошибкой. Конечно, такое яркое событие, как расстрел семьи с детьми, – это интересный для них эпизод, ему уделяется особое внимание. Но почему бы не говорить о том, что когда царскую семью содержали в Царском Селе, на них ходили смотреть как в зоопарк. До всяких там большевиков, весной 17-го. Подходили к Николаю солдаты, глумились над ними. Если уж на то пошло, большевики до какого-то момента скорее защищали его.

Когда ты начинаешь фокусироваться на одном фрагменте Гражданской войны и забывать другие, у такого «фотоувеличения» возникает политический шлейф. Это делается для того, чтобы объявить всё, связанное с коммунизмом в России, исторической ошибкой. Дело в том, что революция в России была не только социальной, произошла ещё и церковная реформация. Конечно, это не может нравиться церкви, и она жестко редактирует память об этом травматичном для неё событии.

В нашем обществе существует точка зрения, что жизнь в царской России была тяжёлой, но в советские годы во времена репрессий было убито огромное количество людей, и страшнее этого нет ничего.

Это правда в том смысле, что Сталин был чудовищем. Я знаю это, например – среди прочего – как автор книги про людей, которые делали газету «Искра» в 1902 году. Они все были невероятно хорошими людьми. Они жертвовали своей молодостью, жизнью потому, что считали, что мир несправедлив. У них у очень многих год смерти – 1937-1938. Вот что они получили за свою деятельность. Но неточно и нелепо сводить идею советской власти к 1937-38 годам, так же, как к 45-му или 61-му. Это был большой процесс, делить его на изолированные фрагменты – и судить по ним – неправильно. И ещё больше раздражает – сейчас, когда в России фактически победила контрреволюция, – что знание о прошлом подменяется спекуляциями вроде того, что «марксизм — зло, потому что 1937 год». Вы знаете классический ответ на это – про христианство и инквизицию, мне кажется, этот ответ точный. Капитализм – не помню, кто это сказал, то ли Жижек, то ли Терри Иглтон – не становится менее пошлым от того, что был 1937-й и 38-й год.

Беседовала Надежда Дроздова.

Благодарим книжный магазин «Буквоед» за организацию интервью.

Материалы по теме: