Петербургская художница: Нужно делать одноразовое искусство и утилизировать его экологичным способом

10.02.2019 01:13 3584
Для отдыха от работы вполне подойдет другая работа, мрачный город может веселить и вдохновлять, а плоды творчества хорошо бы убирать за собой. Своим взглядом на жизнь в интервью НЕВСКИМ НОВОСТЯМ поделилась петербургская художница Вера Кадурина.

Для отдыха от работы вполне подойдет другая работа, мрачная зима Петербурга может веселить и вдохновлять, а плоды творчества хорошо бы не только растить, но и убирать за собой. Своим взглядом на жизнь с НЕВСКИМИ НОВОСТЯМИ поделилась петербургская художница Вера Кадурина, причастная к созданию знаменитых «Смешариков», автор занятных иллюстраций для детских журналов и серии нетривиальных и нашедших признание арт-объектов, о судьбе которых творец рассуждает не без скептицизма.

Вера Кадурина родилась в Ленинграде, в детстве училась рисовать в художественной школе им. Б.М.Кустодиева, после закончила факультет изобразительного искусства университета А.И.Герцена. Работа, связанная с творчеством, стала логичным продолжением выбранного пути. Вера – художник на студии анимации «Петербург», где создают известные мультсериалы: «Смешарики», «Пинкод», «Малышарики» и другие. Еще она рисует иллюстрации для детских журналов и книг, а свободное время посвящает созданию арт-объектов, например, для фестиваля электронной музыки «Систо» и просто для души.

– Проекты, которыми ты занимаешься, разные, но все они творческие. Что из них работа, а что – хобби?

– Если вопрос в том, за что я получаю деньги, то практически все можно назвать работой. Когда идешь на работу и рисуешь, приходишь с работы и рисуешь, постоянно об этом думаешь, уже сложно разделять, где кончается работа и начинается творчество, границы очень сильно стираются. «Смешарики», например, оплачиваемый проект. Но даже когда ты занимаешься коммерческой анимацией или, скажем, делаешь мультяшную рекламу слабительного, ты все равно решаешь в целом художественные задачи, придумываешь персонажей, разные фишки, классное сочетание цветов, то есть мозг работает примерно так же, как во время творческого процесса.

– По сравнению с работой на студии – создание иллюстраций для детского журнала предполагает больше свободы? Твои картинки в нем очень классные, все с какой-то изюминкой.

–  Это журнал для школьников, изучающих немецкий язык, «Schrumdirum». Основная тематика – страноведение. Мне очень с ним повезло, его художественный редактор Елена Валф сама очень творчески подходит к иллюстрациям, и под ее началом хочется делать что-то «безумное». Эта работа хороша тем, что предоставляет большую творческую свободу. Журнальная иллюстрация – не самая высокооплачиваемая деятельность, но то, что можно «оттянуться» в плане творчества, заставляет этим заниматься.

– Кто определяет содержание будущей иллюстрации и как формируется сюжет для рисунка?

–  Ты сам, получая текст, выдумываешь ситуацию, которая должна заинтересовать детей. Мозг постоянно тренируется. Даже если текст очень «сухой» – например, о том, как изобрели фарфор – нужно постараться выдавить из него смешную ситуацию, на которую приятно было бы смотреть и которая запомнилась бы школьникам, изучающим немецкий язык. Когда я рисовала про изобретение фарфора, у меня в голове появился ошарашенный ученый, который случайно щипцами вынимает из печи прекрасную фарфоровую чашечку и чешет репу. Суть в том, что фарфор придумали случайно.

Была прикольная статья про демографическую ситуацию в России, про старение населения. Я нарисовала гору кресел, на которой сидели разные бабушки, у кого-то было варенье, у кого-то коты. А у подножья этой горы стоял офигевший маленький внучек.

– Есть ли в работе над детскими иллюстрациями какие-то ограничения, элементы цензуры, насколько надо сдерживать фантазию?

– Мне повезло. Промашка в журнале «Schrumdirum» со мной была только один раз, когда я нарисовала кормушку для птиц из пакета для кефира, а мне сказали, что в немецкой культуре такого не бывает – никто не вешает пакеты из-под кефира на деревья. За многие годы это была единственная правка.

Что касается других проектов, то в принципе, когда создают детскую продукцию, все очень сильно себя сдерживают, дуют на воду. Когда мы делали «Малышариков» – познавательный сериал для малышей до трех лет – там было очень много ограничений. Важно было, чтобы дети случайно не повторили что-нибудь опасное: если кто-то из персонажей забирался куда-нибудь на высоту, ему обязательно нужно было надеть каску. Я помню, как мы спорили по поводу размера этих касок – все они казались недостаточно надежными. С такими ограничениями приходится считаться.

– С книжками, если говорить в общих чертах, работать проще или сложнее?

– Про книжки нельзя ничего говорить «в общем». Книжку, конечно, интереснее рисовать, чем одну иллюстрацию. Потому что это – большой организм, у него есть свое развитие, динамика, это ритм разворотов. Важно, чтобы книжку было интересно именно листать. Продумывать все это – интересная головоломка. Можно даже сравнить работу с раскадровкой мультфильма – нужно продумывать сценарий.

– Ты создала немало нетривиальных арт-объектов: скульптуры из скотча для фестиваля электронной музыки «Систо», охотничьи «трофеи» в виде голов лося и кабана из папье-маше в натуральную величину, пугающие маски невиданных существ. Это твое проявление себя в современном искусстве?

– У меня есть ощущение, что я это делаю так, как некоторые люди иногда вяжут: просто, чтобы развлечься. Но для меня вязать скучно. И потом, если идея приходит в голову, жалко дать ей просто уйти. Почему бы ее не воплотить, если есть время?

Эту часть своей деятельности я не могу назвать серьезным современным искусством. В процессе обучения на курсах института «Про Арте» я поняла, что настоящее современное искусство, которое показывают в галереях и на биеннале, это слишком серьезное дело: нужно знать современную философию, добиваться грантов, общаться с кураторами, а также писать критические статьи и экспликации своих работ. Я решила, что я лучше буду зрителем, а не создателем современного искусства. То, чем я занимаюсь в свободное время, – это просто способ досуга. Когда занимаешься искусством по работе, иногда хочется сделать то, в чем ограничиваешь себя только ты сам.

– Ты крайне ответственно подходишь к вопросу утилизации мусора, раздельного его сбора, вплоть до сортировки разного типа пластика. Это к тебе пришло, когда ты занималась изучением современного искусства и была погружена в европейские тенденции?

– Нет! На раздельный сбор на меня подтолкнула как раз родная почва, потому что каждый поход в лес натыкаешься на огромную мусорную свалку. Однажды я подумала, что хватит это терпеть, и стала разделять мусор.

Вообще это даже вошло в какой-то клинч с моим созданием арт-объектов: когда делаешь что-то руками остается много мусора, да и сам объект непонятно как утилизировать. Я не ставлю цели продать его в галерею или отдать в музей, чтобы его там хранили вечно, значит, нужно как-то от него избавляться. Хотелось бы заниматься таким искусством, которое было бы одноразовым.

Как-то я участвовала в фестивале «Современное искусство в традиционном музее». Я там делала фигуры трех людей из скотча, набитых газетами, а после того, как выставка закончилась, Центральный музей связи имени А. С. Попова решил сохранить эти объекты у себя. Лет через пять после этой выставки мне позвонили хранители музея и попросили подреставрировать отклеившеюся руку одного из людей. Было очень странно, что к этой штуке относятся так серьезно, она лежит в музее, ей присвоен номер. В этом музее вообще бережно хранят все объекты. Например, им постоянно присылают письма из разных уголков мира –  это какая-то фишка, своя область искусства – и они сами не рады, но вынуждены хранить огромный архив. Глядя на это все, я поняла, что нужно делать одноразовое искусство и утилизировать его экологичным способом.

– По-твоему, Петербург скорее вдохновляет или подавляет творческие порывы?

– Конечно, вдохновляет, но особенным образом. У нас довольно мрачная атмосфера, особенно холодные полгода, встречаются очень угрюмые места. Но в этом-то вся сила! Если «въехать» в особый хармсовский юмор, то он, наоборот, подпитывает, и тогда среди ноября тебя не клонит в сон, а ты ходишь по улицам и думаешь – хтонь-то какая, какой мрачняк и тлен – и это почему-то смешно.

Однажды с подругой из Москвы поехали искать «самый большой открытый каток» в парке на Нарвской. Зима в тот год была очень теплая, и когда мы приехали в парк, то увидели поломанный гнилой забор, который огораживал хоккейную коробку средних размеров с огромной лужей вместо катка. А когда, побродив, нашли еще и заброшенный ржавый парк аттракционов с качелями на скрипящих цепях,  почему-то было невозможно удержать смех. Мы не сговариваясь, долго хохотали – как-то одновременно прониклись атмосферой. И долго шутили, что это отличное место, куда хорошо приползти умирать. Но в этом типе юмора нет ничего критического. Это интересное состояние, когда ты попадаешь в настолько странное и мрачное место, что оно заводит и подпитывает.

– Тебе бы хотелось продолжить жить и работать в Питере или есть планы куда-то уехать?

– Идеальным вариантом было бы иметь домик на Ладожских шхерах, который бы сообщался подземным турботоннелем с центром Петербурга, потому что хорошо сочетать жизнь на природе и город. Просто жить в деревне, наверное, не так хорошо в жизни, как в мечтах.

Вообще, Питер – по-хорошему безумное и странное место. Его очень долго можно по-разному изучать и каждый раз удивляться чему-то новенькому. Я, например, буквально до позапрошлого года не знала, что есть Канонерский остров, и насколько это отдельный мир. И наверняка я еще много всего не знаю, что можно открыть. Так что тут еще слишком много дел, чтобы переезжать куда-то.

Юлия Медведева

Материалы по теме: